СИРОТА С ОТЧАЯНИЕМ СЛУШАЛА ЗАВЕЩАНИЕ, СЛЫША СМЕХ МУЖА И ЕГО ИЗБРАННИЦЫ! И В КОНЦЕ КОНЦОВ УЗНАЕТ, ЧТО ОТ СВЕКРОВИ ЕЙ ДОСТАЛОСЬ ЛИШЬ КАКОЕ-ТО НЕПОНЯТНОЕ ПИСЬМО… ОТКРЫЛА – ПРОЧИТАЛА – И ЕДВА НЕ УПАЛА!…
Тучи тяжело стягивались по небу. Ветер рвал деревья, словно хотел сорвать последние листья. На скамейке возле нотариальной конторы сидела женщина в темном пальто, прижимая к себе потертый ридикюль. В ее глазах — тишина. Та, что наступает после долгого крика. Глаза человека, привыкшего молчать, когда его предают.
— Валентина Ивановна? — робко обратился охранник.
— Да… я. — Ее голос звучал словно издалека.
Внутри, в просторном кабинете с темными панелями, все было готово. Остап сидел, закинув ногу на ногу, усмехаясь. Рядом — эффектная София с блестящими серьгами, недавно подаренными свекровью. Они шептались и посмеивались, как будто ждали представления.
Нотариус окинул взглядом всех присутствующих — лицо у него было не такое, как у людей, ежедневно объявляющих чужие судьбы. Морщины вокруг глаз становились глубже, когда он открыл папку.
— Итак, завещание Елены Васильевны…
Наступила давящая тишина. Валя почувствовала, как сердце сжимается — это был не страх, скорее — обреченность. Она уже ничего не ждала. Точнее, ничего хорошего.
— Мастерская, счета, недвижимость… — нотариус замер. — Все передается сыну — Остапу!
Смех ударил в уши резко, как пощечина.
— Ну что, девочка, зря приехала? — прошептала София, а Остап засмеялся еще громче. — А ты верила, что она тебя любила, правда?
Валя не ответила. Она не шевелилась. Не моргала. Просто сидела, сжимая ремешок сумки.
— Однако, — произнес нотариус, внезапно меняя тон, — Валентине Ивановне оставлено… письмо.
— Письмо? — переспросил Остап. — Вы серьезно?
— Вполне серьезно, — кивнул нотариус и протянул ей конверт, запечатанный красным воском.
В кабинете снова стало тихо. Даже София замерла.
— Что там, любовная записка? — нервно хохотал Остап. — Может, она тебе стихи написала?
— Довольно, — неожиданно сказал нотариус. — Валентина Ивановна может прочитать письмо наедине.
Валя поднялась. Она не знала, куда идти, но ноги сами вынесли ее в коридор. Села на табуретку, пальцы дрожали. Открыла конверт. Медленно, словно боялась разорвать не только бумагу — но и ту нить, что еще держала ее душу вместе.
Почерк был знаком. Четкий, ровный. В каждом слове — голос. Живой. Материнский. Надежный.
И строка за строкой что-то рушилось внутри. Что-то переворачивалось. Письмо было не просто прощанием — это был план…
В коридоре снова раздался смех Остапа. Но Валя его уже не слышала — в ушах звенело другоe
ВСЁ СЛОЖИЛОСЬ КАК-ТО БЕССМЫСЛЕННО И НЕСПРАВЕДЛИВО. Квартиру на окраине Винницы они брали вместе, мечтая о совместном будущем, но теперь она принадлежала Остапу и Софии, а Валя лишь выплачивала долг. Она могла бы остаться, вызвать полицию, но Остап с новой избранницей пригрозили: «Если тебе жаль ребёнка, убирайся, иначе мы устроим тебе ад». Валя знала, на что он способен — три года брака научили её этому.
Свекровь, Елена Васильевна, всегда жалела её. «Доченька, зачем ты за него вышла? Поломала себе жизнь», — говорила она, вытирая слёзы, когда Остап не видел. Елена Васильевна помогала, как могла, но тайно, чтобы сын не догадался. Остап давно захватил семейное дело — мастерскую по пошиву вышиванок и рушников в Виннице. Он оттеснил мать от управления, но она стояла на своём: не переписывала бизнес на сына, несмотря на его давление.
Однажды Валя подслушала их ссору. «Мама, зачем тебе эти хлопоты с налогами? Я же всё равно всем руковожу!» — настаивал Остап. «Не начинай, сын. Это моя страховка, чтобы не оказаться на улице», — твёрдо отвечала она. «Ты что, думаешь, я тебя выгоню?» — возмущался он. «Сама знаешь, что я права. Оформишь всё, когда меня не станет», — ответила Елена Васильевна.
Мастерская могла бы процветать — в Виннице и соседних городах такой не было, а вышиванки пользовались спросом. Но Остап тратил заработанное на себя и Софию. На кредит за квартиру он давал лишь часть, остальное доплачивали Валя и свекровь. И вот в нотариальной конторе прозвучало: «Всё имущество, вклады и мастерская переходят к Остапу». Валя вздрогнула. Остап захохотал.
— Ну что, Валюша, как там кредит? Будешь платить, потому что нам с Софией есть на что тратить. Хотя что я спрашиваю, он же на тебе! — бросил он, и они с Софией рассмеялись.
Нотариус, пожилой мужчина с печальными глазами, посмотрел на Валю.
— Вот письмо от вашей свекрови, — тихо сказал он.
София хихикнула, а Остап заговорил грубо:
— О, сейчас Валя будет читать и рыдать! Вы с моей мамой были просто парочка! К вечеру забери свои вещи из квартиры!
Валя подняла на него глаза, сдерживая дрожь.
— Я всё забрала. Живите спокойно, — ответила она.
Остап перестал смеяться, его взгляд стал колючим.
— Что-то ты слишком дерзкая стала, — процедил он.
Нотариус поднялся:
— Остап, покиньте кабинет.
Остап фыркнул:
— Пошли, София, тут больше нечего ловить.
Они ушли, а Валя задержалась, сжимая письмо в руке, как спасательный круг, с надеждой в сердце.
Валя, присев на скрипучий табурет в коридоре нотариальной конторы, развернула письмо от свекрови. Её сердце бешено колотилось, пальцы дрожали, когда она вчитывалась в аккуратный почерк Елены Васильевны.
«Доченька, не бойся, — писала свекровь. — Я позаботилась о тебе и моём внуке. Остап ничего не должен был заподозрить, поэтому всё делалось тайно. Читай внимательно. У нотариуса забери пакет с документами. Там доказательства, что ты полностью оплатила кредит за квартиру. При разводе предъяви их судье, и квартира перейдёт тебе. Нотариус в курсе, он поможет. В суде скажи, что сразу продашь квартиру — оставаться там нельзя».
Слёзы навернулись на глаза, но Валя читала дальше:
«В моём родном Хмельницком живёт мой давний друг, моя первая любовь. Мы всегда поддерживали связь, он мне помогал. После развода поезжай туда, найди его. Он покажет тебе квартиру, которую я для тебя подготовила, и небольшую мастерскую вышиванок, как в Виннице. Она уже работает. От тебя зависит, как пойдёт дело. В пакете — деньги. Вам с внучком хватит на год-два, больше я не смогла забрать, чтобы Остап не заметил.
И, Валя, если захочешь снова выйти замуж, выбирай доброго человека. Я верю, у тебя всё получится».
«А Остап? Он — копия своего отца, гены не изменить. Но я знаю: ты сильная, ты справишься. Уезжай, Валя, уезжай. Когда встанешь на ноги, такие, как мой сын, не смогут тебе навредить. Он, как и его отец, цепляется только к слабым».
Валя вытерла слёзы, глубоко вздохнула и вернулась в кабинет. Нотариус, заметив её, улыбнулся:
— Вы словно оживаете, Валентина. Пусть так и будет!
Выйдя на улицу, Валя села в заранее вызванное такси, чтобы не беспокоить маленького Мишку — он и так устал. Машина остановилась у уютного дома в Хмельницком, окружённого цветущими яблонями.
— Приехали, — сказал водитель, молодой мужчина с тёплой улыбкой. — Осторожно, чтобы малыша не разбудить, я помогу с вещами.
Валя благодарно кивнула:
— Спасибо большое.
Он протянул ей визитку:
— Звоните, если что, примчусь! — и уехал.
Навстречу спешил мужчина с сединой, опираясь на трость. Это, наверное, был тот самый друг Елены Васильевны.
— Валя, здравствуй, моя хорошая! Пойдём в дом, устала? — приветливо сказал он.
— Немного, — призналась она.
— Я — Пётр Григорьевич. Родители, видишь, пошутили с именем, — улыбнулся он. Его доброта согревала.
— Сегодня отдыхай, а завтра придёт моя сестра, Мария. Она всю жизнь в детсаду проработала, обожает детей. Посидит с Мишей, а мы с тобой займёмся делами.
Мария Григорьевна оказалась душевной женщиной, похожей на Елену Васильевну — такая же мягкая, но сильная. Увидев трёхмесячного Мишку, она засветилась:
— Ой, какое чудо! Будем дружить, правда?
Мишка беззубо улыбался, а Мария успокаивала:
— Валюша, не переживай, всё будет хорошо. И погуляем, и покормим, всё сделаем!
Валя только улыбалась, растерянная от неожиданной заботы. Новые люди окружили её теплом и поддержкой, которых она не знала годами. Пётр Григорьевич объяснил, как защитить наследство от Остапа, и дела закрутились.
